Усама ибн Мункыз. Книга назидания

УСАМА ИБН МУНКЫЗ
КНИГА НАЗИДАНИЯ
(КИТАБ АЛЬ-И‘ТИБАР)
ВЕК УСАМЫ
К концу XI века, когда родился автор «Книги назидания», феодальные отношения в странах Ближнего и Среднего Востока достигли полного развития. Крепостное население сел и деревень обеспечивало упорным трудом относительно высокий уровень сельскохозяйственного производства. В средневековой Сирии, на родине Усамы, неутомимые земледельцы выращивали на плодородной почве своей страны, на залитых солнцем полях и в тенистых садах богатые урожаи злаков, фруктов и волокнистых растений. Но урожаи, получаемые в результате огромного труда, только частично поступали в распоряжение тех, кто выращивал и собирал их. Над каждым земледельцем стоял жадный, прожорливый феодал, окруженный многочисленными домочадцами, дружиной и челядью.
Требования феодала не ограничивались емкостью его желудка и аппетитами его семьи, дружинников и слуг. Уже в раннем средневековье в странах Востока в отличие от Западной Европы (где преобладало натуральное хозяйство) были значительно развиты денежные отношения и в обращении находилось большое количество серебряной и золотой монеты. Восточные (и том числе и сирийские) феодалы, жившие обычно не в поместьях, а в городах, покупали не только высококачественные изделия местных ремесленников, но и дорогие заморские товары, которые привозили купеческие караваны и корабли из Индии, Юго-Восточной Азии и стран Дальнего Востока. На это требовалось [6] изрядное количество звонкой монеты, большую часть которой феодал взимал с подвластных ему деревенских и городских тружеников, а частично добывал посредством военного грабежа. Свои военные предприятия, сопровождавшиеся в случае успеха захватом добычи, сирийские феодалы осуществляли с помощью иноземных воинов-наемников, состоявших на жалованье.
В XI веке наблюдался временный спад антифеодального движения, потрясавшего Багдадский халифат в предшествующие два столетия. Протест наиболее обездоленного и угнетенного слоя трудящихся против феодального гнета в это время зачастую выражался в разбое и бродяжничестве. Некоторые крестьяне, доведенные до отчаяния нуждой, скрывались в лесах и на горах и нападали на путников или, объединяясь в шайки, грабили караваны.
Власть и богатство феодалов, составлявших господствующий класс общества, основывались на их собственности на землю и воду. В средневековье в странах мусульманского Востока все обрабатываемые и орошаемые земли теоретически считались собственностью государства. Однако на практике допускалось также личное и наследственное землевладение, а в последние века халифата распространились и земельные пожалования, которые халиф давал правителям или военачальникам при условии несения военной службы. Эти пожалования, которые назывались икта, иногда отождествляют с западноевропейскими бенефициями. Владельцами этих земель были феодалы, эксплуатировавшие крестьян, которые проживали на территории икта.
Военно-ленная система вполне установилась в странах Ближнего и Среднего Востока в Х–XI веках, после распадения Багдадского халифата. В результате усиления местных феодалов Сирия, Ливан и Палестина оказались раздробленными на мелкие феодальные владения. В других странах Передней Азии в конце XI века наблюдалась такая же картина.
Огромный Сельджукский султанат, образовавшийся в результате завоеваний, начатых среднеазиатскими тюрками в 40-х годах XI века, и простиравшийся от Афганистана до Средиземного моря, стал распадаться уже в период этих завоеваний.
После захвата Ирана и Багдада (1055 г.) полчища тюрок-сельджуксв устремились в Закавказье, Малую Азию и Сирию. В последней из этих стран они появились около 1070 года. Их [7] военачальники захватили некоторые области и города и сделали их своими владениями. В других городах остались местные, арабские феодалы, которые признали себя вассалами сельджукского султана. Сирия осталась раздробленной: не только каждый более или менее значительный город с его областью или районом являлся наследственным владением независимого арабского или тюркского эмира, но и многие мелкие населенные пункты были резиденциями феодалов, каждый из которых стремился основать самостоятельную местную династию.
К числу сирийских владетельных феодалов среднего достатка и ограниченного политического значения принадлежали Мункызиды, сородичи Усамы. Город Шейзар, тогда еще не защищенный крепостными стенами, дед Усамы получил около середины XI века от местного христианского епископа, который был временным правителем города после ухода из него византийцев. Не всем членам рода Бену Мункыз удавалось жить в их родном городе, пользуясь плодами труда зависимого от них окрестного сельского населения. Усама вместе со своим братом был вытеснен из Шейзара дядей, затем ограблен своим сыном, превратился в типичного арабо-мусульмамского рыцаря и служил у крупных феодалов в Сирии, Египте и Месопотамии.
Преобладающей силой в Сирии в то время были тюркские феодалы, вассалы Сельджукидов. В 1070 году сельджукский военачальник Агсыз взял Иерусалим, а через пять лет – Дамаск. В Сирии образовалось два сельджукских султаната, считавшихся вассальными владениями «великих» сельджукеких султанов. В Алеппо правил султан Рудван, а в Дамаске – его брат Дукак, опекуном (атабеком) которого был тюркский военачальник Туг-тегин. Захватив верховную власть в 1104 году, этот военачальник основал дамасскую тюркскую династию Буридов, которая просуществовала до 1154 года, когда Дамаск перешел под власть Нур ад-Дина.
За обладание богатыми городами в Сирии и Палестине сельджукам приходилось вести борьбу с египетскими Фатымидами, наместники которых правили в этих городах накануне сельджукского нашествия.
Египет в отличие от стран Передней Азии был в то время сильным государством, в котором сохранилась централизованная система управления. Династия шиитских халифов Фатымидов, правившая там с 969 года, располагала значительными материальными [8] ресурсами, имела сильное наемное войско и большой флот.
Не желая уступать новым завоевателям свои азиатские владения, из которых в египетскую казну поступали подати и торговые пошлины, фатымидское военное командование в 1098 году восстановило власть халифского наместника в Иерусалиме, а за несколько лет до того (в 1089 г.) египетский флот вновь захватил некоторые портовые города на сиро-палестинском побережье.
Таким образом, в самом конце XI века, когда в Сирии и в соседних с нею Ливане и Палестине появились первые отряды крестоносцев, эти страны оказались неспособными к отражению западноевропейских завоевателей. В этих феодально раздробленных странах шла почти непрерывная междоусобная борьба, которая не прекратилась даже при появлении иноземных врагов. Так, два крупных сирийских феодала: Рудван, сельджукский султан Алеппо, и аль-Ягысьяни, владетель Антиохии, о чрезмерной жестокости которого сообщает Усама, получили первое известие о появлении крестоносцев в то время, когда их войска находились под Шейзаром в походе против враждебного им эмира Хомса. Тревожная весть не побудила их ни к прекращению враждебных действий против хомсского эмира, ни к совместному выступлению против новых противников, вторгшихся в пределы их страны.
На пришельцев из неведомой Западной Европы сирийские феодалы смотрели так же, как они привыкли смотреть на византийцев и сельджуков: видели в них не столько врагов, сколько возможных союзников, с помощью которых можно будет вести более успешную борьбу против своих местных, сирийских противников. Даже эмиры богатых и хорошо укрепленных портовых городов Триполи и Бейрута прислали в лагерь крестоносцев ценные подарки и много продовольствия, не проявляя намерения вступать в борьбу с неожиданно появившимися заморскими завоевателями. Оба эти эмира выразили через своих послов готовность признать себя вассалами предводителей крестоносного войска, если оно сумеет взять Иерусалим.
Сирийские крестьяне и горожане относились безучастно к борьбе арабских, тюркских, византийских и египетских феодалов, вооруженные наемники которых сражались, чтобы обеспечить своим предводителям наибольшие возможности для эксплуатации трудящегося населения. Они знали по собственному [9] опыту, что смена феодальных господ не влечет за собой никаких изменений в тяжелом положении закрепощенных тружеников.
Такое же безразличие они проявили и на этот раз, когда на смену арабским и тюркским эмирам пришли европейские крестоносцы.
Благодаря межфеодальяой борьбе и отсутствию сопротивления местного населения крестоносцы во время первого крестового похода, начавшегося в 1096 году, сравнительно легко, а местами и совершенно беспрепятственно, продвигались по Сирии и Палестине. Войско Балдуина, брата Готфрида Бульонского, захватило Эдессу (Урфу), находившуюся к востоку от Евфрата. Этот старинный город стал центром Эдесского графства, первого государства крестоносцев на Востоке. 3 июня 1098 года, после семимесячной осады, войска крестоносцев взяли Антиохию, владение уже известного нам аль-Ягысьяни, которая стала с этого времени столицей второго государства крестоносцев на Востоке – Антиохийского княжества.
После этого крупного военного успеха основные силы крестоносцев двинулись в направлении на Иерусалим. Немного не дойдя до Шейзара, где тогда слушал сказки своей няни трехлетний Усама, крестоносное войско повернуло на запад, к морю. 7 июня 1099 года оно подошло к Иерусалиму, священному городу трех религий – иудейской, христианской и мусульманской. Под палящими лучами слишком горячего для европейцев южного солнца крестоносное войско, в рядах которого насчитывалось около 40 тыс. воинов, разбило свои палатки и приступило к осаде города, считавшегося заветной целью всего похода. Когда рассеялась суеверная надежда крестоносцев, что укрепления этой мусульманской твердыни рухнут при одном их приближении, они стали сооружать осадные и штурмовые орудия.
Под командованием египетского коменданта Иерусалима находилось не более одной тысячи бойцов. Этого было явно недостаточно, чтобы оборонять довольно протяженную линию ветхих укреплений. Однако, несмотря на большое количество осадных орудий и численное превосходство противника, иерусалимский гарнизон выдержал пятинедельную осаду и отбил несколько штурмов. Только 15 июля 1099 года крестоносцы водрузили свое знамя на одной из стен города. Взяв этот священный для них город, крестоносцы учинили еврейский погром и принялись истреблять мусульман, одновременно грабя жителей [10] независимо от их веры (в Иерусалиме жили не только мусульмане и евреи, но и христиане).
На другой год после этой победы крестоносцы создали Иерусалимское королевство. Это было типичное феодальное децентрализованное государство, которое могло существовать только по соседству с Сирией – страной раздробленной и охваченной хроническими усобицами. При своем возникновении Иерусалимское королевство состояло из трех феодальных государств: 1) «владения короны» (или королевский домен) и владения вассалов короля, 2) княжество Антиохийское и 3) графство Эдесское. В 1109 году, после взятия Триполи, который крестоносцы осаждали десять лет, было образовано четвертое государство – графство Триполийское. Каждое из этих государств в свою очередь распадалось на несколько вассальных владений. Так, на территории «владений короны» находились земли четырех крупных баронов и с дюжину более мелких ленов, владельцы которых были вассалами иерусалимского короля; ему же непосредственно принадлежали некоторые города и прежде всего Иерусалим.
В Иерусалимском королевстве большую политическую роль играло многочисленное католическое духовенство, прибывшее на Восток с войсками крестоносцев. Епископы, аббаты и другие церковные сановники быстро создали себе солидную материальную базу, захватив земли и весьма доходные объекты христианского культа.
После взятия Иерусалима завоевательные стремления крестоноснев направились на богатые города побережья. Эти города могли оказывать длительное сопротивление, так как получали по морю помощь из Египта. Правители некоторых городов предпочитали не враждовать с крестоносцами и предлагали им значительные суммы в качестве отступного. Крестоносные предводители, как правило, не отказывались от денег, а через некоторое время, при изменившихся обстоятельствах, брали эти города измором или штурмом. Успех крестоносцев на побережье стал возможным только после того, как у сиро-палестинских берегов появились флоты итальянских торговых городов, отогнавшие египетские корабли. Блокированные с моря генуэзскими и пизанскими кораблями Бейрут и Сайда сдались в 1110 году, а Тир продержался до 1124 года. Последним приобретением крестоносцев в Сирии был город Баниас (к юго-западу от Дамаска), перешедший в их владение в 1129 году. [11]
Территория Иерусалимского королевства простиралась от верхнего течения Евфрата и Киликии, включала узкую полосу земель Ливана и западной Сирии, а на юге, расширяясь, обнимала всю Палестину и часть Заиорданья вплоть до порта Акаба (Айла) на Красном море, а также часть Синайского полуострова с его старыми христианскими монастырями. В Сирии неопределенная, никем никогда не устанавливавшаяся восточная граница королевства проходила западнее долины Оронта. Большие города внутренней Сирии – Алеппо, Хама, Хомс и Дамаск – никогда в состав королевства не входили.
Неоднократные попытки взять Дамаск завершались для крестоносцев неудачей. В 1125 году войско иерусалимского короля было вынуждено поспешно отступить от этого города, оставив противнику даже свою походную церковь. Через несколько лет крестоносцы опять поянились под стенами Дамаска, но скоро ушли, получив от его жителей 20 тыс. золотых монет и обязательство платить ежегодную дань иерусалимскому королю.
Крестоносцев, поселившихся на Востоке, местные жители называли франками. Под таким названием в средневековой арабской географии были известны все народы Западной Европы, о которых на Ближнем Востоке до крестовых походов имелись только очень ограниченные сведения. Цивилизованные сирийские арабы (как это видно и из «Книги назидания») бывали поражены и обескуражены грубостью, невежеством, алчностью и вероломством франков, особенно тех, которые прибыли недавно. В культурном и моральном отношениях эти пришельцы из отсталой Западной Европы были неизмеримо ниже арабских феодалов, среди которых образованные люди (вроде Усамы) вовсе не являлись исключением. В то время рядовой европейский рыцарь кичился своей неграмотностью и заполнял свой досуг, пьянствуя, обжираясь и развратничая. А шейзарский эмир, отец Усамы, в свободное от походов, сражений и охоты время не только переписывал Коран каллиграфическим почерком, но и писал на него комментарии, для чего требовалось известное образование. Его сын был не только писателем, но и большим любителем книг, владельцем библиотеки в четыре тысячи томов.
Но, резко различаясь по культурному уровню, и восточные и западные феодалы, будучи людьми одного класса, непрестанно вели борьбу друг с другом ради экономических и [12] политических выгод. Раздоры и интриги при дележе добычи и распределении ленов никогда не прекращались в лагере крестоносцев. Так, еще до взятия Антиохии, когда крестоносцы беспомощно стояли под ее стенами, разгорелась ожесточенная борьба за власть над этим городом между многими феодалами, особенно между норманским авантюристом Боэмундом Тарентским и Раймундом Тулузским. А когда франкские бароны снаряжались в поход на Дамаск, многие претенденты на это весьма соблазнительное владение не только перессорились, но и передрались. Редко кто в Иерусалимском королевстве получал лен без борьбы и владел им, не возбуждая ничьей зависти. При таких взаимоотношениях европейские рыцари всех рангов нередко обращались к мусульманским феодалам за помощью против своих единоверцев.
В обстановке полного разброда, постоянных столкновений личных корыстных интересов и самолюбии, при отсутствии дисциплины и господстве своеволия и самоуправства в среде франкских феодалов на Востоке единственной организованной и относительно дисциплинированной вооруженной силой в Иерусалимском королевстве являлись духовно-рыцарские ордена. Это были тамплиеры, или храмовники, орден которых был основан в 1119 году, и госпитальеры, или иоанниты. В конце XII века был организован тевтонский орден. Эти рыцарские организации, созданные по образцу католических монашеских орденов, скоро стали очень крупными землевладельцами, имевшими земли и замки на Востоке и в Европе и пользовавшимися весьма существенными привилегиями. Их земельные владения были освобождены от всех видов обложений, они подчинялись непосредственно римскому папе и пользовались его неизменным благоволением. Своей деятельностью и своим поведением они возбудили всеобщую ненависть к себе. Мусульмане ненавидели этих католических рыцарей-монахов за их крайнюю нетерпимость, жестокость, своекорыстие и жадность. Еще более ненавидели их франкские сеньоры и рыцари за то, что они вели себя исключительно надменно, умели захватывать лучшую добычу и занимались ростовщичеством, разоряя многих мелких рыцарей.
Выступая освободителями «гроба господня» и «святой земли» от власти мусульман, крестоносцы встретились на Востоке не только с последователями ислама, но и со своими единоверцами-христианами. Помимо мусульман (ортодоксального направления и различных сектантов), в Сирии, Ливане и Палестине [13] проживало немало христиан из коренного населения. Они принадлежали к различным местным церквам. Численно преобладали среди местного христианского населения последователи греко-православной церкви, неприязненно относившиеся к католикам, особенно после «разделения церквей», происшедшего в 1054 году. Другую крупную христианскую церковь местного происхождения составляли марониты; римские папы особенно рассчитывали подчинить их своей верховной власти. К числу значительных христианских меньшинств принадлежали армяно-григориане, яковиты, несториане. Все эти христиане (равно как и иудеи) в арабских странах не подвергались преследованию и имели полную возможность исповедовать свои вероучения и отправлять свои религиозные культы. Исключительным фактом было гонение на христиан и иудеев, учиненное в начале XI века сумасшедшим фатымидским халифом Хакимом. Вообще же мусульманские власти проявляли веротерпимость по отношению к своим немусульманским подданным.
В Иерусалимском королевстве местные христиане испытывали высокомерное и презрительное отношение к себе со стороны пришлого католического духовенства, которое смотрело на них как на схизматиков-раскольников и даже как на еретиков и пыталось обратить их в католичество. Экономическое положение местных крестьян и ремесленников христианского вероисповедания, попавших в крепостную зависимость от франкских сеньоров и их вассалов, было отнюдь не лучше, чем положение крепостных-мусульман. В тяжелом положении оказались и крепостные-вилланы, пришедшие на Восток под знаком креста и занявшиеся там привычным им трудом земледельца.
Франкские и разноплеменные мусульманские феодалы воевали, заключали перемирия, вели дипломатические переговоры, вступали в соглашения одни с другими, а крестьяне и ремесленники (как мусульмане, так и христиане) страдали не только от высоких оброков и тяжелой барщины, но и от опустошения полей и разрушения деревень в ходе военных действий.
В 1144 году произошло очень важное событие: 25 декабря, в день рождества, после осады, длившейся 28 дней, войско мосульского эмира Зенги взяло Эдессу. Для Иерусалимского королевства это было очень крупной потерей вследствие важного стратегического положения этого города. В Западной Европе этот успех мусульман послужил весьма подходящим поводом для усиления агитации в пользу нового крестового похода. [14]
Второй крестовый поход начался в 1147 году. В нем приняли участие не только рыцари, но и два государя: французский король Людовик VII и германский император Конрад III. В этом походе участвовало много крестьян, особенно из районов, где в то время свирепствовал голод. Все эти крестьяне, безжалостно оставленные феодалами при трудном переходе через Малую Азию, погибли от голода, жажды, болезней и сельджукского оружия далеко от границ Иерусалимского королевства. Войско французского короля тоже очень сильно пострадало от лишений и боев с малоазиатскими тюрками. Остатки этого войска соединились в Палестине с отрядами германского императора, которые прибыли морем. Вновь прибывшие решили предпринять поход на Дамаск, хотя против этого решительно возражали многие франкские бароны (старожилы Иерусалимского королевства). Предпочитая сохранять мирные отношения с дамасскими эмирами, эти бароны, по некоторым сведениям, вступили в переговоры с ними, чтобы совместно действовать против новоявленных крестоносцев. Последние все-таки вступили в Гуту, большой оазис под Дамаском, и расположились на отдых в тамошних густых садах. Предпринятая затем кратковременная осада Дамаска закончилась полной неудачей. Чувствуя неприязненное отношение к себе со стороны франкских феодалов, для которых в то время был выгоден мир с мусульманскими эмирами, оба венценосных крестоносца незамедлительно отплыли обратно в Европу.
После потери Эдессы и полного провала второго крестового похода преимущество в борьбе явно оказалось на стороне мусульман, которые могли располагать гораздо большими силами и средствами. Попытка иерусалимского короля получить помощь от византийского императора успеха не имела. Крупную неудачу на севере иерусалимский король и его бароны попытались уравновесить путем наступления на Египет. В 1153 году франки взяли Аскалон (в южной Палестине), но вторгнуться в долину Нила оказались не в состоянии.
Нехватка вооруженных сил и несовершенство организации Иерусалимского королевства, в котором преобладали центробежные тенденции, становились все более опасными для господства франков на Востоке по мере объединения сил во вражеском (мусульманском) лагере. Первым серьезным противником франков выступив Зенги, атабек Мосула, – сын тюрка-раба,, принадлежавшего сельджукскому султану Мелик-шаху, Зенги, опираясь [15] на силы Мосула, подчинил своей власти Алеппо и Харран, а в 1144 году, как уже упоминалось, его войско взяло Эдессу. Через два года после этого крупного успеха он умер, доставив власть и владения своему сыну Нур ад-Дину. Продолжая наступательную политику своего отца, этот энергичный и предприимчивый военачальник нанес франкам несколько чувствительных ударов. Прежде всего в 1151 году он направил свое войско для ликвидации остатков Эдесского графства. Слабые франкские отряды были разбиты и вытеснены из западных районов этого графства, а последний граф эдесский Жоселен II попал в плен. Затем Нур ад-Дин сумел в 1164 году без кровопролития установить свою власть в Дамаске, эмиры которого тщетно надеялись на помощь иерусалимского короля и некоторых его вассалов. В 1164 году войско Нур ад-Дина завоевало часть территории Антиохийского кяяжества и захватило в плен князя антиохийского Боэмунда III и его союзника, графа триполийского Раймунда III.
В наемном войске Нур ад-Дина большую роль стали играть курды; некоторые военачальники из них достигали высокого служебного положения.
В то время, после укрепления власти Нур ад-Дина в Дамаске, молодой иерусалимский король Амари I (1162–1174) носился с неосуществимым проектом завоевания Египта. Этот проект явно отражал интересы итальянских торговых городов, купцы которых имели свои колонии в портовых городах Иерусалимского королевства. В случае захвата портов Нижнего Египта итальянские купцы стали бы монопольными поставщиками восточных товаров в Западную Европу, что сулило им небывало высокие торговые прибыли.
Тогдашний Египет казался очень легкой добычей. Развитие системы икта имело своим последствием быстрое усиление феодалов в провинциях, ослабление центральной власти и уменьшение податных поступлений в халифскую казну. В Каире участились бунты гвардейцев, вербовавшихся из наемников и рабов. Эти мятежи (столь картинно описанные Усамой, наблюдавшим их в 40-х и 50-х годах XII века) приводили к смене везиров и военачальников, делали политику центрального правительства неуверенной и неустойчивой и снижали обороноспособность страны. Но вожделения темпераментного иерусалимского короля и его алчных вассалов в отношении Египта не могли быть удовлетворены вследствие недостатка сил. Грозная опасность надвигалась [16] на франков с востока, где Нур ад-Дин стремился объединить разрозненные силы мусульманских эмиров, чтобы повести наступление на Иерусалимское королевство.
Возможно, Нур ад-Дин считал нападение франков на Египет осуществимым, после того как в 1153 году они взяли Аскалон. Правда, ближние подступы к Египту защищала сильная крепость Газа. Как бы там ни было, Нур ад-Дин усиленно стремился установить свое постоянное влияние в Каире. Как полагают, он ставил перед собой двойную цель: привлечь египетские силы для борьбы с франками в Азии и предотвратить маловероятное, но все же возможное вторжение франков в Дельту.
Исполнителем своих намерений Нур ад-Дин сделал энергичного, опытного и преданного ему курдского военачальника Ширкуха. Последний несколько раз ездил в Египет с определенными военными и политическими заданиями своего сюзерена. Дважды в этих поездках Ширкуха сопровождал его племянник Салах ад-Дин, приобретший впоследствии громкую известность у европейцев под именем Саладина.
В смутной обстановке военных мятежей и феодальной междоусобицы Ширкух сумел занять руководящее положение в Египте, став великим везиром. После его смерти в 1169 году Салах ад-Дин занял этот высокий пост, а через два года (в 1171 г.) положил конец династии Фатымидов, устранив от власти родственников умершего тогда халифа Адыда (наступление смерти которого он, возможно, ускорил). Приняв титул султана, Салах ад-Дин стал основателем династии Айюбидов, получившей такое название от имени его отца Айюба.
Основной заботой Салах ад-Дина и его военачальников, получивших хорошие поместья в Египте, являлось обуздание прежней фатымидской гвардии, сформированной из суданских негров. Это была своевольная, распущенная и мятежная сила, приобретшая опасную привычку вмешиваться в дела государственного управления и ставшая особенно опасной, когда ее командиры вступили в тайные сношения с иерусалимским королем Амари. Салах ад-Дин противопоставил им свои более боеспособные и дисциплинированные отряды, сформированные из курдов, тюрок и сирийцев. Лишенная милостей султана и утратившая свое былое политическое значение, негритянская гвардия быстро распалась.
Опираясь на преданное ему войско, которое своевременно получало хорошее жалованье и довольствие, новый египетский [17] султан провел административные и финансовые мероприятия в целях централизации управления страной и повышения доходов государственной казны. Большое политическое значение имело также то, что Салах ад-Дин выступил защитником ортодоксального (суннитского) ислама и признал багдадского халифа, формально стоявшего во главе мусульманской феодальной иерархии, своим сюзереном. В ответ на это халиф прислал султану диплом, предоставлявший ему право на управление Египтом и некоторыми соседними странами. Так захват верховной власти Салах ад-Дином был освящен от имени Аллаха мусульманским первосвященником, а это имело очень большое значение в глазах верующего мусульманского населения.
После смерти Нур ад-Дина в 1174 году Салах ая-Дин во главе своего войска вступил в Сирию под предлогом защиты сыновей умершего сирийского властителя. В Сирии Салах ад-Дин сразу же стал первостепенной политической фигурой. Он проявил себя как выдающийся военачальник и очень выдержанный дипломат. Кроме того, он приобрел славу благородного и великодушного человека, и не только на арабском Востоке, но и среди европейцев. Не один старик Усама, впавший в нужду, восхвалял щедрость этого славного султана, который умел привлекать сердца людей. Популярность Саладина в Европе сохраняется до сих пор благодаря увлекательным романам Вальтера Скотта, дающим, правда, сильно приукрашенное изображение средневековья.
Салах ад-Дин учитывал происходившее на его глазах быстрое ослабление Иерусалимского королевства, во главе которого франкские бароны в 1174 году, после смерти короля Амари I, поставили его 13-летнего сына, Балдуина IV, несчастного мальчика, больного проказой.
Салах ад-Дин, нарочито выказывавший свою верность и преданность багдадскому халифу как своему духовному сюзерену, призывал сирийских феодалов по примеру Нур ад-Дина на священную войну (джихад), чтобы освободить мусульманские страны от господства франков-иноверцев. Но для сирийских и месопотамских феодалов собственные классовые и политические интересы были гораздо важнее их религиозного долга. Да и сам Салах ад-Дин, вынужденный подчинять владетельных феодалов силой оружия, ради своих политических целей неоднократно заключал перемирие с иерусалимским королем и его вассалами. [18]
Многие мусульманские эмиры предпочитали прелести реальной жизни загробным райским наслаждениям, которые их религия обещала им за подвиги и смерть в священной войне. Так, например, в 1176 году войско Садах ад-Дина нанесло решительное поражение объединенным силам алеппского и мосульского эмиров и обратило их в бегство. В лагере мосульского войска в числе весьма разнообразной и ценной добычи были захвачены коллекции вин, наборы струнных и духовых музыкальных инструментов и толпы музыкантов, певцов и певиц, плясунов и балерин. Захваченные в том же лагере клетки с голубями, соловьями и попугаями Салах ад-Дин приказал отослать по принадлежности мосульскому эмиру и преподал ему совет развлекаться в обществе этих пернатых и не помышлять о возобновлении военных действий.
Не имея возможности освободиться от власти могущественного Салах ад-Дина ни военными, ни дипломатическими средствами, его наиболее яростные противники решили убить его, обратившись для этого к помощи ассасинов.
Под этим названием приобрели грозную славу (как на Востоке, так и в Западной Европе) члены террористического ордена, основанного в самом конце XI века частью исмаилитов. Секта исмаилитов, возникшая еще во второй половине VIII века, имела немало активных приверженцев во всех мусульманских странах. Ассасины были боевой организацией, или орденом, идеологией которого был исмаилизм. Поэтому многие, в том числе и Усама, называли членов этого ордена просто исмаилитами.
Во главе ордена ассасинов стояли феодалы, пострадавшие от сельджукских завоеваний и крайне недовольные сельджукским господством. Они захватили несколько крепостей и замков в горных районах северо-западного Ирана и сделали их своими опорными пунктами. В качестве излюбленных приемов политической борьбы орден ассасинов применял террор и шантаж. Против своих жертв ассасинские руководители направляли хорошо вытреннированных убийц. Последних вербовали из молодых и здоровых людей; как говорили, их одурманивали гашишем. От названия этого наркотического средства производят название членов ордена – хашшашин (европейская форма этого слова – ассасин).
Существовала легенда, переданная Марко Поло, согласно которой будущим убийцам предоставляли возможность предварительно [19] вкусить райские наслаждения в особом саду, населенном весьма привлекательными девушками.
Низшие члены ордена, из которых в случае надобности выбирали убийц, называвшихся фидаями , были обязаны слепо повиноваться приказу шейха – главы ордена, пребывавшего в недоступном замке Аламуте в отрогах гор Эльбурса.
К ассасинам примыкала и некоторая часть крестьянства и горожан, увлеченных исмаилитской пропагандой. Характерно, что тетка Усамы, жена феодала, относилась к этим «исмаилитам» с презрением, называя их «мужиками», и была готова убить свою дочь, чтобы она не попала в их руки.
В Сирии ассасины появились в начале XII века, когда создавалось Иерусалимское королевство. Сирийские ассасины, сначала признававшие власть аламутского шейха, а потом ставшие независимыми от него, захватили силой и хитростью несколько замков и крепостей. Так, в 1126 году они овладели Банниасом, но через три года сдали его франкским рыцарям. В 1141 году они взяли горную крепость Масияф в Ансарийских горах и сделали ее местопребыванием своего верховного шейха-руководителя. Франки называли его «старцем горы». Ассасины владели еще несколькими замками, откуда предпринимали нападения на владения мусульманских и франкских феодалов, а также на купеческие караваны. Они внушали страх и жителям Шейзара.
Деятельно участвуя в межфеодальной борьбе, ассасинские феодалы не проявляли нетерпимости к франкам. Нередко они заключали военно-политические соглашения с последними и даже участвовали в их военных предприятиях против мусульман. Затем они легко переходили на сторону мусульман и вели борьбу против франков. От кинжалов ассасинских фидаев погибали как мусульмане, так и христиане.
Салах ад-Дин дважды подвергался нападению фидаев, но оба покушения оказались безрезультатными. Чтобы не стать объектом успешного покушения, он спал в переносной деревянной башне. Но после похода войска Салах ад-Дина на Масияф «старец горы» гарантировал ему неприкосновенность.
Обезопасив себя от ассасинов и подчинив своей власти большинство феодалов, Салах ад-Дин, владевший Сирией и Египтом, возглавил решительное наступление на франков. 3 июли 1187 года при Хиттине, или Тивериадском озере, соединенные франкские войска, собранные со всего Иерусалимского королевства (численностью около 20 тыс.), были окружены войском [20] под командованием Салах ад-Дина и оттеснены в безводный район песчаных холмов. Истомленные жарой и жаждой франки на другой день капитулировали. Пленниками мусульман стали иерусалимский король и почти все боеспособное рыцарство его королевства. Салах ад-Дин милостиво обошелся с королем, владетельными феодалами и рыцарями. Но, разделяя общую ненависть к тамплиерам и госпитальерам, он приказал публично казнить этих недостойных противников.
2 октября того же года войско победоносного султана вступило в Иерусалим. Франки еще более столетия держались в городах побережья и в крепких замках, построенных у горных перевалов и ущелий. Несмотря на неоднократное прибытие новых крестоносных войск, франки уступали один пункт за другим наступавшим на них силам арабского Востока.
Известия о победе при Хиттине и о взятии Иерусалима дошли до слуха уже дряхлого Усамы. Вероятно, это были последние сильные и радостные впечатления в жизни этого человека, который так непосредственно и правдиво описал в «Книге назидания» жизнь своего времени и своего общества.
Эта книга – не только художественное произведение, но и важный исторический источник, дающий яркое представление о многообразной жизни средневекового арабского Востока.
Можно надеяться, что второе издание «Книги назидания», перевод которой заново отредактирован ее переводчиком М. А. Салье (в соответствии с последним изданием арабского текста [1]), будет интересно и полезно для наших читателей, испытывающих неизменные чувства дружбы и симпатии к арабским народам.
УСАМА ИБН МУНКЫЗ И ЕГО ВОСПОМИНАНИЯ
1
Европейцы до сих пор знакомы с крестовыми походами только по одной стороне. Как и в эпоху своего движения на восток, так и теперь, через много столетий, западные народы все еще не узнали того Востока, куда их влекла неодолимая сила, не оценили своего врага, не задумались над тем, нельзя ли видеть в нем своего собрата, с которым может быть общая цель, уничтожающая вражду. Восток молчал, потому что немыми казались для европейца его памятники, его литература. Знакомство с историческими произведениями арабов не всегда позволяло проникнуть в самую жизнь тех людей, порабощать или умерщвлять которых стремились с далекого Запада крестоносцы. Конечно, исследователи этих произведений скоро должны были увидеть, на чьей стороне – у Востока или Запада – было тогда больше действительно исторического чувства, больше политического понимания, больше вкуса в форме и искусства в изложении. Однако здесь читатель встречал знакомые ему по средневековой Европе произведения. Полуофициальные летописи-хроники излагали деяния правителей, войну и походы, междоусобия и смуты, иногда превращались в панегирик герою века, иногда служили только канвой для риторических блесток, рассыпанных талантом автора, которого чаровало его собственное красноречие, который был влюблен в изящество слов. Народ в этих произведениях «безмолвствовал»; среднего человека здесь не было видно, и даже будничная жизнь тех самых правителей [24] и великих людей, о которых повествовали хроники, проходила где-то за сценой, оставалась недоступной взору зрителя, Мало и в арабской литературе таких памятников, которые позволяют проникнуть за кулисы этой показной жизни, но их скудость искупается той неожиданной картиной, которая при этом открывается. Невольно делается грустно и даже жутко, когда обнаруживается вся глубина рокового непонимания, точно вызванного какой-то трагической ошибкой. Оказывается, что этот неведомый Восток пытливо присматривался к Западу и понимал его гораздо лучше, чем можно было ожидать, оказывается – нужно сказать с сознанием своей прошлой вины – он не был его врагом по существу. Больно думать, какие перспективы могли бы открыться перед человечеством, если бы Запад в эпоху крестовых походов шел на Восток не с одним только оружием, а хотя бы с той долей желания понять, с которой встречал врага на своей родине Восток. Мало произведений вскрывает эту картину, и одно из первых мест, если только не первое, занимают воспоминания сирийского эмира Усамы.
Сорок лет прошло с тех пор, как европейский ученый в буквальном смысле слова открыл их в Эскуриале, среди пачек с разрозненными листками арабских рукописей, но и теперь хочется повторить слова, вырвавшиеся при первом знакомстве с текстом у проф. В. Р. Розена, крупнейшего из русских знатоков арабской литературы: «Значение их… в том, что они дают живую, выхваченную из действительности картину духа и быта этой эпохи. Я не знаю ни одного арабского историка времен крестовых походов, полный перевод которого мог бы представить столько любопытного для исследователя-неориенталиста. Масса мелких бытовых черт, превосходно рисующих жизнь современных автору сирийских, египетских и месопотамских эмиров, султанов и воевод, равно как и отношения их к крестоносцам и крестоносцев к ним, разбросана по всей книге, и почти невозможно отмечать отдельные места, как наиболее интересные».
Казалось, что сама судьба предназначает этого эмира быть современником первого крестового похода и всех переворотов, вызванных им на его родине. Меньше чем за полгода до того, как папа Урбан II выступил в Клермоне 26 ноября 1095 года с проповедью этого похода, в маленьком сирийском городке Шейзаре у брата правившего эмира родился 4 июня сын Усама. Грозные события пронеслись над его ранним детством: 3 июня [25] 1098 года была взята Антиохия, а через год – 16 июня 1099 года – Иерусалим. Для мусульман наступило, казалось, тяжелое время, но Аллах послал Усаме долгую жизнь, и вот, еще за год до его смерти, великий Саладин разбил крестоносцев у Хиттина, и Иерусалим снова перешел к единоверцам Усамы. Латинскому королевству наступил конец; созданное на заре жизни. Усамы, оно как бы вместе с ним сошло в могилу.
Как деятель Усама был только рядовым современником первого крестового похода, одним из мелких камешков той сложной мозаики, которую в эту эпоху представлял, собой мусульманский Восток. Былого единства славной эпохи халифата давно уже не существовало; от прежнего величия багдадского двора осталось одно воспоминание, и только призрак духовной власти правоверных аббасидских халифов осенял давно лишенную светского могущества династию. На сцену как раз около этого времени, с половины XI века, выступает свежая сила, вливается более энергичный молодой элемент в лице сельджуков, племени тюркского происхождения. Их династия создает эпоху в истории восточной части халифата, и сельджукские султаны с резиденцией в Исфахане, еще признавая духовный авторитет аббасидских халифов, являются уже фактическими вершителями судеб Месопотамии и Сирии. Они выступают передовыми бойцами с крестоносцами, выдвигая целый ряд талантливых наместников – атабеков – в разных областях.
Судьбу правоверного халифата в Багдаде разделяет его былой соперник по блеску – шиитский халифат Фатымидов в Египте. Величайшая из средневековых египетских династий, утвердившаяся здесь с половины Х века, теряет всякие следы своего влияния в Сирии с подчинением Иерусалима крестоносцам. Еще живы воспоминания о торжественном выезде Фатымидов, о их сокровищнице, затмившей аббасидскую, еще и теперь любимец халифа получает в подарок серебряные блюда с золотыми динарами или десятки породистых лошадей с полной запряжкой, но чувствуется, что это все, что осталось в утешение халифу – пешке в руках своих войск или своих везиров. Его смещают, его убивают, возводят на трон малолетнего ребенка, и «даже две козы не сшибутся из-за этого рогами», по образному выражению Усамы. Аббасиды и Фатымиды теперь – тени прошлого.
Судьбой правят другие звезды, и в Египте начинается путь великого Саладина, полагающего конец династии Фатымидов [26] в 1171 году. И в Сирии ему удается создать известное единство, но это совершается уже на склоне дней Усамы. Вся жизнь его протекает еще на калейдоскопическом фоне крупных и мелких династии, князьков и правителей. Трудно сказать, на чьей стороне – у христиан или мусульман – здесь поражает большее разнообразие и эфемерность. Иерусалимское королевство, Антиохийское княжество, Триполийское графство хорошо известны Усаме; с другой стороны – пестрой толпой проходят эмиры Алеппо и Дамаска, атабеки Мосула, мелкие правители Хомса или Хама, таинственная религиозно-политическая секта исмаилитов, перешедших в европейскую литературу с грозным именем ассасинов.
Едва ли не одним из самых мелких феодальных родов в этом конгломерате оказываются Мункызиды, к которым принадлежал наш герой-писатель.
2
Родина Усамы – маленький городок Шейзар – Sisara крестоносцев, Цезарея древних, нынешняя деревушка Сейджар. Расположен он в области Алеппо, к северу от Хама (древней Элифанни), в двадцати километрах к югу от Апамеи. Река Оронт – этот вечный «бунтовщик» (аль-Асы), как его звали арабы, омывает Шейзар с трех сторон. Самый поселок лежит у подножия холма, на котором высится замок; через Оронт здесь перекинут мост с предмостным укреплением, в названии которого Gistrim, сохраненном латинскими хрониками, нетрудно узнать арабское слово аль-Джиср (мост) [2]. Шейзар разделял бурную жизнь Сирии в эту эпоху и в разное время видел себя во власти разных владык. В конце первого тысячелетия нашей эры он принадлежал египетским Фатымидам, в 20-х годах XI века подчинился мелкой алеппской династии Мирдасидов, с 1081 года перешел в ленное владение деда Усамы, который и был основателем могущества династии Мункызидов, если можно считать могучим один из многочисленных феодальных родов в Сирии. Хотя этот дед умер уже в 1082 году, однако ему удалось не столько военными подвигами, сколько тонкой политикой дипломата-авантюриста расширить область влияния до гавани Латакии на Средиземном море. При его сыне и преемнике Насре [27] (1062 – 1098) Мункызидам пришлось отдать львиную долю своих владений сельджуку Мелик-шаху, и вся их область ограничилась почти исключительно одним Шейзаром с соседними деревнями. Маленькое княжество не привлекало больше ничьих завистливых взоров, оно казалось слишком ничтожной добычей, и его властители могли сравнительно спокойно вести обычную жизнь мелких эмиров того времени. Много неудобств вызывало только географическое положение – на большой дороге в Алеппо и Дамаск; приходилось постоянно заискивать перед разными, более могучими, соседями и пришлыми завоевателями. Мункызиды справлялись с этой задачей успешно и, не смущаясь, вступали в союз то с одними, то с другими, впоследствии то с крестоносцами, то с мусульманами.
Преемником Насра явился другой его брат, Абу-ль-Асакир-султан. По праву власть должна была перейти к отцу Усамы, Муршиду (1068 – 1137), однако он отказался в пользу своего младшего брата. Оба князя ярко выступают в воспоминаниях Усамы. Особенной симпатией овеян образ отца. Страстный охотник и хладнокровный воин, он по этическим соображениям не принял власти, боясь, что она в некоторых случаях заставит его поступать не согласно с книгой Аллаха – Кораном. Не только вояка, но и поэт, все свободное время он посвящал переписыванию книги божией со всеми ухищрениями каллиграфического искусства. И уже через много лет, в середине XII века, уроженец среднеазиатского Мерва историк ас-Самани среди виденных им в Багдаде достопримечательностей вспоминает про Коран, написанный рукой Муршида Мункызида. Самая смерть его связана с легендой, трогательно венчающей благочестивую жизнь. Услыхав вести о том, что царь румов (византийцев) в союзе с франками (европейцами) готовит поход в Сирию, Муршид обратился к Аллаху с молитвой взять его к себе, если врагу суждено унизить его родину. И он умер за год до осады Шейзара Иоанном Комненом. Почти вся жизнь его протекла в родном городе и протекла, если применять понятия того времени, достаточно мирно: ведь война была таким же обыденным и очередным занятием той эпохи, как и охота.
Войне и охоте была посвящена жизнь его сына Усамы, но протекла она очень бурно и разнообразно. На перевале жизни он должен был забыть про свою родину, куда больше не суждено ему было вернуться. В воспоминаниях, причудливо свивающих в одну нить события самых разнообразных периодов, наряду [28] с Шейзаром, мелькают Дамаск, Каир, Палестина, Месопотамия, и другие этапы его жизни. Старческая память, любовно всматриваясь в прошлое, комбинирует рассказы по редко понятным нам ассоциациям. Нужна руководящая хронологическая нить, чтобы найти путь в лабиринте этих воспоминаний; только неослабное внимание к ней позволит отчетливо представить ту обстановку, в которой происходит отдельный случай.
«Глазами любви» созерцает Усама свое детство и вообще весь период жизни в Шейзаре. Поэтому, несмотря на вечную войну, постоянные стычки, здесь так много мягких тонов. Отчетливо вырисовываются женские фигуры, только здесь ярко очерченные: мудрая бабушка, своим острым умом проникающая в замковые интриги лучше, чем неустрашимый, но неопытный внук; энергичная мать и сестра, предпочитающие смерть позору; тетка, которая в минуту опасности может взяться за меч лучше любого мужчины, – все женщины, которых смело можно назвать, по примеру арабов, «матерями мужей», мастерские контуры которых так далеки от наших обычных представлений о мусульманках. Здесь же появляется и бессмертный тип нянюшки, выходившей три поколения. Добродушно над ней подтрунивает Усама, но в обращении «моя матушка» сквозит та глубина чувства, на которую были способны эти сарацины. Проходят перед нами и фигуры учителей Усамы, этих людей книги, далеких от военных интересов той среды, в которой они живут: не смущаясь, они доказывают своим покровителям, что участвовать в бою может только человек, лишившийся рассудка, или во время охоты обращаются к Аллаху с трогательно звучащей молитвой спасти куропатку, которую преследует ястреб. Но главных учителей у Усамы два: в военном деле – его дядя, который с искусством тонкого психолога приучает племянника, не дрогнув, смотреть в глаза опасности, а в охоте – отец, ценивший эту забаву не меньше ратного дела.
Скоро начинается и школа жизни. Уже пятнадцати лет он участвует в боях, когда Танкред с войском Антиохии делает попытку взять Шейзар (в 1110 г.). Видит тогда Усама и войска сельджукского султана Мухаммед-шаха, посланные против Танкреда. Через три года исмаилиты покушаются на Шейзар, тоже безуспешно. В 1119 году Усама руководит уже очень ответственной экспедицией – в том самом году, когда крестоносцы понесли такое сильное поражение у аль-Балата, где был убит Рожер антиохийский. Проходит еще десять лет, и – вольно или [29] невольно – Усама все чаще начинает покидать родной город. Почти девять лет (1129 – 1138) проводит он в свите у грозы крестоносцев – мосульского атабека Зенги. Во многих предприятиях последнего он принимает участие, и до стен Багдада заносит его военный жребий. Пока жив отец, Усама имеет в Шейзаре родной дом и часто туда наезжает. Но вот умирает Муршид, и дядя, воспитавший в племяннике героя, чувствует, что его присутствие дает повод для невыгодных сравнений с собственными детьми. Проницательная бабушка оказывается права: Усама с матерью и всеми братьями должен покинуть Шейзар, покинуть навсегда. Начинается его скитальческая жизнь по дворам властителей; с места на место гонят его судьба и люди, десять лет – обычный срок, дольше которого ему нигде не удается обосноваться.
Первый этап новой жизни – Дамаск (1138 – 1144). Там, при дворе мелкой династии Буридов, он находит покровителя в лице главного везира. Зенги недоволен поселением Усамы здесь, и не без основания. Через два года, чувствуя опасность для самостоятельности Дамаска, Буриды заключают союз с иерусалимским королем против Зенги, и Усама принимает деятельное участие в посольствах и переговорах. Ему не представляется случая применить свои военные познания; только охотой он продолжает развлекаться по-прежнему, но зато ближе знакомится с франками в мирной обстановке – во время поездок по Палестине в 1140 – 1143 годах. Среди иерусалимских храмовников он приобретает друзей. Между тем в Дамаске усиливается партия, недовольная влиянием чужестранца Усамы на правительственные дела, положение обостряется, и ему приходится поспешно покинуть город, лишившись всего своего состояния.
Второй этап – Египет (1144 – 1154), где Усама ищет убежища, быть может, потому, что здесь живет один его дядя. Целый ряд дворцовых переворотов, военных мятежей приходится ему пережить. По-видимому, он и сам оказывается втянутым в интриги разных партий, и хотя в воспоминаниях затушевывает свою роль, но в других источниках она представляется не в особенно благоприятном свете. Быть может, жизненная школа не прошла даром, и тот наивный Усама, которого бабушка должна была предупреждать о готовящейся интриге, теперь стал опытным политиком. И в Египте он приобретает влияние. Около 1150 года по просьбе везира Усама едет с посольством в Сирию; однако конец пребывания здесь таков же, как и в Дамаске: [30] надо спасаться бегством, пробиваясь среди бедуинов и франков вооруженной силой. Второй раз Усама теряет свое состояние, разграбленное в пути при участии иерусалимского короля, не брезговавшего ремеслом пирата.
Опять Дамаск на десять лет (1164 – 1164) видит в своих стенах Усаму. Обстоятельства переменились: Буридов уже нет у власти, правит знаменитый Нур ад-Дин, такой же враг крестоносцев, как и его умерший к этому времени отец, мосульский атабек Зенги. Надежда когда-нибудь вернуться в Шейзар у Усамы окончательно пропадает: в 1157 году страшное землетрясение разрушает город, погребая под развалинами всех Мункызидов, собравшихся на семейное торжество. Из Дамаска Усама совершает паломничество в Мекку, пользуясь случаем проехать через Месопотамию (1160). Годы не ослабляют его военной энергии – в 1162 и 1164 годах он участвует с Нур ад-Дином в осаде и взятии принадлежавшей крестоносцам антиохийской крепости Харим. Там он, по-видимому, знакомится с властителем небольшого замка Кайфа, в области Диярбекра в Верхней Месопотамии.
Гостем этого эмира Усама проводит еще десять лет своей жизни (1164 – 1174). Годы берут свое: реже мы слышим про участие в сражениях, хотя охота по-прежнему влечет старца. На смену войне выступают другие интересы: свой досуг Усама посвящает теперь литературным трудам. Старость и мысли о вечном покое настойчиво направляют внимание к «людям Аллаха» – святым и анахоретам. Рассказы о них пестрят за этот период. Однако в основе характер Усамы не переменился, он все тоскует о былой шумной жизни, о войне, может быть, и о придворных интригах. Когда на горизонте восходит новая звезда, мечты начинают настойчиво влечь Усаму к засиявшему светилу. Великий Саладин, родственник дамасского покровителя Усамы Нур ад-Дина, начинает свое шествие с Египта. Там он в 1169 году появляется еще только везиром, но в 1171 году уже низлагает последнего фатымидского халифа и, признав номинально духовную власть Аббасидов, фактически является правителем Египта. Через три года он объединяет под своей властью Сирию и, утвердившись в Дамаске, проходит всю страну до Евфрата. Усама не в силах больше ждать. При дворе Саладина находится его любимый сын Мурхаф. Через него Усама добивается разрешения переселиться в Дамаск – в третий раз в своей жизни – и проводит там последние годы (1174 – 1188). [31]
Нерадостно, по-видимому, проходит у него остаток дней. «Нечего делать со стариком эмирам» – чувствует он сам, и действительно, великий Саладин, развлекшись немного стихами и воспоминаниями бывалого героя, скоро про него забывает. Кроме того, он возвращается в Египет, и только за год до смерти Усамы окончательная победа его над крестоносцами и взятие Иерусалима еще раз вдохновляют старого поэта-героя. Девяноста трех лет от роду он находит в себе силы обратиться с панегириком к герою мусульман. В 1188 году Усамы уже нет в живых; через сто лет на его могиле у подножия горы Касьюн, в Дамаске, за душу великого эмира из Шейзара молится знаменитый историк Ибн Халликан.

3
Причудливо извивается нить жизни Усамы, богата канва, на которой она выткана. Рядом с ним встают крупнейшие фигуры первого крестового похода: атабек Зенги, сын его Нур ад-Дин, великий Саладин; на втором плане группируются эмиры, богатыри, ученые, медики, анахореты. Отчетливее всех вырисовывается все же фигура автора со всеми ее достоинствами и недостатками, симпатичными и неприятными сторонами, фигура живая, как в фокусе отразившая в себе не какую-нибудь выдающуюся, исключительную личность, а частый тип мусульманского рыцаря. В этом особая ценность воспоминаний.
Рисунок, по-видимому, не прикрашен. Повествуя о своих ратных подвигах, Усама не без иронии над самим собой рассказывает, как однажды его вместе с другим всадником обратил в бегство один пехотинец. Только в рассказе о египетских мятежах он, кажется, немного расходится с историей, затушевывая свою собственную роль: «так много совершилось в то время гнусного», по его выражению. Хотелось бы нам не слышать и таких воспоминаний, как про убийство уже в десятилетнем возрасте одного слуги, где Усаму более всего поразила только слабость раненого. Плохо с нашими представлениями вяжется и бесплодная жестокость, когда Усама отрубает головы утонувших франков. Черты эти и важны тем, что дают облик живого человека, быть может, что-нибудь позабывшего по «наследственной от праотца Адама слабости», но не сознательно изменившего картину.

Страницы: next page

10.06.2017   Рубрики: Шариат